Королева в изгнании. Вия Артмане: «Для себя ничего не осталось»

Королева в изгнании. Вия Артмане: «Для себя ничего не осталось»

Королева в изгнании. Вия Артмане: «Для себя ничего не осталось»

13 октября 2008, 20:05
Культура
В минувшую субботу в Латвии в возрасте 78 лет умерла Вия Артмане, латышская актриса, ставшая родной для зрителей всего Советского Союза. Вия Артмане с ее сияющими глазами и нежной улыбкой, которая иногда становилась ироничной и даже горькой, обладала редкой для театральных актрис киногеничностью. В нее мгновенно влюблялась камера, ее благородное лицо легко вписывалось и в крестьянскую мелодраму, и в костюмный фильм, и в военный экшн, и в детектив. Ее полувековая фильмография не так уж велика, но почти каждая роль, даже сыгранная в проходной ленте, запомнилась.

Дом, в котором она жила в Риге, передали прежним владельцам. Исключений для знаменитости, тем более со шлейфом советской славы, не сделали: актриса вынуждена была переехать за город, в небольшой дачный домик, где и провела остаток жизни. Из-за болезни — Вия Артмане перенесла в общей сложности три инсульта — она все меньше и меньше играла.

Последние годы жизни были для нее трудными, но и их она прожила не жалуясь, неся свой жребий "королевы в изгнании" с достоинством, пишет Ъ.

- Все потратила там, на сцене. А для себя ничего и не осталось, — говорила она четыре года назад в интервью МК.

- Вас признали лучшей актрисой за всю историю латвийского кино. Верно?

— Ну называли... Но у нас так много хороших актрис. Мне даже как-то неудобно перед ними. Наверное, люди меня запомнили. Но только потому, что я всегда страшно много работала. Я не такая хорошая — просто очень трудолюбивая.

— Это, считаете, ваше главное достоинство?

— Нет-нет, не самое...

— А какое же?

— Меня очень легко растрогать. Я много нервов трачу по пустякам. Часто плачу. Потому что все потратила, а для себя ничего не осталось.

— Что вас может довести до слез?

— Признание.

— Какое признание?

— Признание роли. Знаете, такие роли, как у Достоевского — Настасья Филипповна, или у Горького в “Варварах” — Надежда Монахова. Каждая из этих женщин окутана некой тайной. И когда мне удается разгадать их тайну, а публика это признает — вот тогда я могу расплакаться. Но до слез меня может довести и простая человеческая нежность, открытость. Та, которая свойственна как раз русским. Я Россию очень хорошо знаю, довольно часто там бывала. И встречалась больше с простыми людьми — меньше с официозом. Лучшими подругами у меня всегда были ткачихи, поварихи, колхозницы... Вот такие люди меня очень трогают. Своей нежностью, рассказами о своих горестях, радостях. Россия меня саму сделала намного нежнее, чем я была.

— В Латвии, считаете, люди жестче, практичнее?

— У латышей другой характер, не такой открытый. Просто они привыкли к другой манере, всегда как бы прячутся. Но когда наступает момент, пускай редкий, и латыши раскрываются, они становятся очень трогательными людьми.

— Это вы и про себя тоже?

— Меня Россия испортила... В хорошем смысле. Я стала какой-то... как это по-русски будет... я стала какой-то очень доступной. Первую половину жизни была очень замкнутая, всегда сосредоточенная. Как все актеры, берегла себя для образа, для спектакля. Не расплескивалась. А многим казалось, что я какая-то слишком серьезная, даже злая. На самом деле я молчала потому, что приценивалась к людям. Я очень люблю изучать людей. Ради людей я работала, и людей я изображала. Это мое ремесло... Но Россия меня изменила. И я благодарна ей. Хм... Было бы очень скучно оставаться прежней.

— Вы довольны тем, как сложилась ваша актерская судьба?

— Грех было бы жаловаться.

— Неужели о большем и не помышляли?

— Что бы я ни сделала, всегда можно больше. Больше и лучше. Нет... Пусть идет другая — я желаю ей счастья. Желаю ей превзойти меня.

— Почему же вы так о себе, в прошедшем-то времени? Сыграли всех, кого хотели?

— Нет, какие-то роли остались: задуманные, несыгранные. Не успела по возрасту. Анну Каренину, например. Которую я очень хорошо чувствовала. И до сих пор чувствую. Нет, я не пугаю людей тем, что собираюсь ее сыграть... Знаете, я никогда не говорю про роль: “несыгранная”, говорю: “неиспользованная”. Вы не получили от меня то, что я хотела бы вам раскрыть. То есть потеряли вы, а не я.

— А сейчас кого бы хотели сыграть?

— Ну какую-то женщину моего возраста. Простую. Интересную. Со своими радостями, проблемами. Каких миллион. Но все зависит от автора. Если найдется сценарий, который меня по-настоящему заинтересует, буду играть и в 90 лет. Как-нибудь выкарабкаюсь из дома, доберусь до съемочной площадки и сыграю. Пока своими глазами буду видеть, с какой стороны на меня смотрит камера.

— Судя по тому, что не снимаетесь вы уже давно, все, что предлагают, — неинтересно?

— А мне ничего и не предлагают. Я сейчас, как бы это сказать, делаю паузу...

— Насколько она может затянуться?

— Ну она может продлиться года два. Может быть, два с половиной.

— Вы как-то обмолвились, что никогда не знали любви.

— Ну вообще... Вы знаете, это я вам должна целый трактат произнести. Я очень много и сильно любила на экране и на сцене. А, вы знаете, этот процесс требует большой сосредоточенности. И, самое главное, искренности. Надо было хранить любовь в себе, чтобы использовать ее для создания образа. Честно говоря, я считаю, что виновата — в жизни не позволила себе до конца показать свою нежность. Это так.

— Виноваты перед своим мужем Артуром?

— Не-е... Я не виновата, и он не виноват. Артур тоже был занят другими делами. Красивого семейного счастья у нас не получилось. Такого, знаете, с бантиком. Мы были более вольны... нежели пасторы.

— Говорят, ваш муж был очень жестоким человеком. Таким тираном, деспотом...

— Нет, Артур не был жестоким. Наоборот — нежным. Но он был очень опытным, на 14 лет старше — многое уже истратил до встречи со мной. Он пробовал приспособиться ко мне, и это не всегда получалось. Но он не был ни грубым, ни пошлым — ничего такого. Иначе я не выдержала бы с ним сорок с лишним лет. Нет, это было великое счастье — быть с ним вместе. Артур был очень сильный актер и человек.

— Артур был жутким ревнивцем?

— Ревнивый? Да-а!

— Имел на то причины?

— Нет, никаких поводов я не давала. Но ревнивцы же ревнуют без всякого повода. Он смотрел мои роли, видел, как мои партнеры относятся ко мне, как долго вспоминают, какое оказывают внимание... Думаю, это его задевало. Но в конце концов смирился. Понял, что такова уж его доля. Я ему так и говорила: “Чтобы получить все сполна, надо было жениться на буфетчице, а не на актрисе”.

— Могли бы вы допустить, чтобы вас окружали молодые фавориты?

— Об этом никогда не думала. Мне хватило того, что было. Нет, это не мои проблемы. Могу сказать только одно: свою супружескую постель ни с кем, кроме мужа, я не делила.

— Успели смириться с потерей Артура?

— Я бы не сказала, что это было так легко... Сначала не почувствовала тяжести удара. Но со временем ощутила вокруг себя пустоту. Я постаралась быть сильной, постаралась оторваться, что ли, от этой грусти. Стала еще более самостоятельной, чем прежде. Вот только... у меня очень хорошая память. Все время вспоминаю Артура, да и у нас в семье его никто не забывает. Но так уж было суждено — он сам себя не жалел, не щадил. Мог бы жить еще долго, но сам себе повредил... Что говорить: каждый человек живет, как хочет.

— Что вы имеете в виду, когда говорите: “сам себе повредил”?

— Ну вы хотите, чтобы я вам открыла... Извините, я не хочу называть что. Это довольно грубо, что вы требуете от меня. Это не ваше дело.

— Госпожа Артмане, ни в коем случае не хотели вас обидеть...

— Да-да-да. Ну я вам говорю: повредил. Он жил и веселился так, как ему не надо было. Не щадил ни своего здоровья, ни своего сердца, ни своего театра, ни своего таланта. Ни днем, ни ночью.

— Вы довольны тем, как сложилась судьба ваших детей?

— Ну-у... Да. Да-да, да-да. Это нужно спрашивать у них — довольны ли они. Я довольна.

— Дочка по-прежнему с вами живет?

— Да.

— Старший сын чем сейчас занимается? В свое время он был очень известным в Латвии бардом...

— Почему был, он и сейчас известный...

Известно, что Каспар — незаживающая боль Артмане. В свое время его чуть не сгубило болезненное пристрастие к алкоголю. По некоторым данным, сын актрисы — в прошлом популярный в Латвии поэт и музыкант — теперь восстанавливает разрушенные церкви. Работает как художник, каменщик, плотник... Еще одна боль актрисы — жилищная проблема. Когда-то Вия Артмане жила в просторной квартире в самом центре старой Риги. Но в 1993 году в Латвии приняли закон о реституции, согласно которому вся недвижимость, построенная еще до советской власти, возвращалась ее законным владельцам. Новый-старый хозяин дома, где проживала Артмане, заломил такую плату за жилье, что семья актрисы поспешила съехать на свою загородную дачу. Где сейчас и живет.

— Я живу в своей стране, и мне не обидно, — говорит гордая Вия. — Я от нее могу стерпеть все. Если они считают, что так надо, я проживу и так. Как сумею. Напишите, что Артмане переехала за город, потому что там свежий воздух...

- Вы ушли из театра?

- Я ушла из театра, потому что почувствовала, что в таком состоянии... когда я так больна... остались очень тяжелые последствия после болезни. И преодолевая их, я чувствую себя некомфортабельно. Перед зрителем должен выходить здоровый артист...

— Только здоровья мы вам и желаем.

— Спасибо-спасибо, - актриса перевела дыхание. - Вы меня должны простить. Я сейчас немножечко на взводе.

— И вы извините.

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter